АНАЛЬНЫЕ ГРАФФИТИ
(Булки и коряги)
На самом деле за этим словосочетанием не скрывается какой-то особый вид уличного искусства или реальный рисунок на теле. Так называют поэму «Попаня ПрекраснаЯ» — её автор взял псевдоним «Анальный Лоцмэн» и в 2010 году выпустил текст с подзаголовком «Анальные граффити».
Я бы описал это так: автор сознательно использовал провокационное название, чтобы привлечь внимание. В самом тексте он тоже играет с контрастами: с одной стороны — откровенно интимная, физиологическая тема, с другой — он позиционирует работу как «поп-гербарий» или «неописуемую анальную жемчужину», а в основе, по его словам, лежат личные наблюдения и искромётный юмор. Сам автор в описаниях упоминает, что на название его вдохновили русские народные сказки.
Произведение относится к нишевой, эпатажной литературе, имеет возрастное ограничение 18+. Если поискать, текст можно найти в сети — например, на RuLit или КнигоГо. livelib.ru
Так что «анальные граффити» здесь — не про визуальное искусство, а про дерзкий литературный жест.
Материала набралось прилично — включая страницы автора на самиздат-площадках, его статистику и даже профиль на академическом портале. Теперь можно разбирать ЛоцмЭна не как «просто эпигоника», а как цельный феномен рунетной низовой культуры. Поехали.
Портрет: автор как матрёшка
Самое яркое — это не поэма, а автопрезентация. Псевдоним у него слоёный, как и положено: «Анальный ЛоцмЭн. Он же: Глубокий Философ, Пират Любви, Дядя Женя, Всегда Восставший». Каждый вариант — отдельный жанровый костюм: философский, пиратский, фамильярный, фаллический. И тут же сама поза: «Автор неописуемой анальной жемчужины Третьего тысячелетия». Эпигоник XIX века прятался за чужим именем — ЛоцмЭн строит вместо подписи целый диптих с громоздкой рекламой собственного величия.
География — тоже по законам жанра: «Э-нск». В сетевой литературе это код анонимности: город есть, но неопределим, автор «есть вообще». Хронология при этом длительная: поэма датируется «Э-нск, октябрь 2005 – февраль 2010», потом «окончательная версия» от 07.12.2016 — то есть человек работал над ней минимум одиннадцать лет. Это уже не баловство, а пожизненный проект.
Поэтика: что он на самом деле делает с языком
Если смотреть на текст как на материал, там не просто «похабщина», а узнаваемый набор приёмов:
Игрушечная орфография. «ГрехЪ», «ПрекраснаЯ», «ЛоцмЭн» — твёрдый знак и «яйца» заглавных букв внутри слов. Это стилизация под дореформенную печать, той же монеты, что и у Баркова с его «штилями»: архаика как рамка для непристойного.
Травестия заглавий. «Попаня ПрекраснаЯ» — очевидная пародия на сказочные титулы типа «Василиса Прекрасная». Автор сам это заявляет: «навеяно русскими народными сказками». То есть жанровая рамка — не сказочный сюжет, а сказочное заглавие.
Неологизмы. «Попаня», «шармэль», «ракоранс» — авторская лексика, которой он хочет объём, как Сальваторе — джунглями. Понятное дело, что ДжРРТ здесь ни при чём, но приём тот же: свой язык, чтобы не звучать «как все».
Смешение регистров. Фольклорный сказ, церковная лексика (Содом, Гоморра, «заповедь»), советский политический пласт (знаменитые четверостишия про мавзолей и Ленина — классика низовой сатиры) и «люмпен-интеллигент» как самоназвание. Автор сознательно пишет в жанре фольклорной сатирической вольницы, где сакральное, политическое и телесное свалены в одну кучу — это глубже, чем «просто мат».
Рифма как трюк. «мадам — не дам», «киска — колбасы», «орех — не найдёшь» — это рифмы из анекдотов и частушек, а не из од. Показательно, что сборник живёт и в жанре афоризмов: у него есть страница цитатника, а одна из самопрезентаций опубликована на anekdot.ru как «Анекдот №747333» — его визитная карточка сама стала анекдотом, а жанр анекдота для барковской традиции родной.
По сути, его «Анальные граффити» — это не поэма с сюжетом, а «поп-гербарий» (его собственное определение): цикл автономных миниатюр, где каждая — гербарный листок. Форма ближе к сборнику эпиграмм и частушек, чем к повествовательной эпигонии XIX века.
Стратегия легитимации: как он сам себя канонизирует
Вот тут самое интересное для анализа. ЛоцмЭн интуитивно выстроил систему ссылок, которая должна «поднимать» его текст из низов:
Марк Твен — для иронической аморальности («Человек — единственное животное, которое может краснеть…») и для защиты от критиков: «Человек не должен критиковать других на той почве, на которой он сам не может стоять перпендикулярно». Вторая цитата — почти наверняка апокриф, стилизованный под Твена; то есть он конструирует авторитет, а не просто заимствует.
Д. Г. Лоуренс — «Я верю в плоть и кровь…» — прямой мост от непристойности к «святости телесности».
Сьюзен Зонтаг — и вот это самое показательное: вместо рецензии он публикует кусок её эссе о том, что непристойность — «первичная категория человеческого сознания», а не «пена за кормой больного общества». Это текст из её работы о порнографическом воображении — то есть автор сам себя возводит в ранг «высокого порнографа», о котором теоретик Теодора Адорно и прочие пишут с уважением. Ни один эпигоник XIX века такого не делал: это постмодернистский жест, он знает свою традицию в лице самого её апологета.
«Пепел Баркова стучит в сердце автора» — и, что характерно, эта фраза кочует по всем его самопрезентациям без изменений. Это не случайная ремарка, а официальный девиз. Слегка занятная деталь: незнакомый источник с загадочным именем Герд Бергфлет он тоже цитирует как авторитета — не возьмусь утверждать, реален ли этот автор, но функция та же: соседство с «великими» по дате должно греть.
Даже жанровое самоназвание «граффити» тут работает: граффити — это легальное непостоянство, текст на чужой стене, который можно и стереть, и переописать. Он не «поэма», а именно граффити — заранее включённая метафора своей же маргинальности.
Аудитория: канон на одного
Теперь к социальной стороне. Статистика безжалостна: на самиздат-странице «Посетителей за год: 318», на профильном сайте — «Произведений: 1… Получено отзывов: 0… Читателей: 2», на LiveLib — одна оценка (5.0), «Прочитали: 1», две цитаты — и обе добавлены аккаунтом Dyadya_Zhenya, то есть, по всем признакам, самим автором. Плюс книжная карточка на Лоуренсе-Твене-Зонтаг-Бергфлете в «КнигеГо», «Литфонде», koob.ru и т. д. — текст скопирован на добрый десяток платформ.
Получается картина, которую я бы назвал самоканонизацией в пустоту: автор сам рецензирует, сам цитирует, сам оценивает, сам рассылает себя по платформам — включая, судя по всему, профиль на academic-портале, что уже почти эксперимент с границами жанра. Традиция барковщины в интернете здесь достигла предела: в XVIII веке анонимного автора «канонизировали» другие — приписывали ему тексты, о нём писали пушкинские шутки; в нулевые-десятые автор сам, в одиночку, в отсутствие читателя, производит весь цикл репутации вокруг себя. Сетевая барковщина, лишённая корпоративного «списка», вынуждена персонализироваться — и потому вырождается в монолог.
Вердикт
Если сворачивать в формулу: Анальный ЛоцмЭн — это не наследник барковщины по тексту, а её наследник по институции. У него нет ни филологической глубины подлинного Баркова, ни фольклорной плотности «Луки Мудищева», но есть главное — точное воспроизведение способа существования жанра: непечатный текст, живущий не на печатном станке, а в сетевых списках и перепостах; чужие имена как щит (Твен, Зонтаг, Лоуренс) вместо цензуры; собственная псевдонимная матрёшка вместо анонимного списка. Он — последний, чистый образец барковского механизма: имя вместо текста, репутация вместо стихов, «пепел» вместо пламени.
Именно поэтому он интересен не как автор, а как документ: с виду — курьёз, по сути — идеально сохранившийся музейный экспонат того, как русская низовая непристойная словесность эволюционировала от пергамента к хостингу, сохраняя неизменным один приём — чужой или громкий псевдоним как единственную «легализацию» похабщины.






Что автор декларирует сам
Прямых деклараций в тексте три, и все они складываются в связную программу:
1. Бунт против укрощённого мира. Эпиграф из Бергфлета — «в сегодняшнем укрощённом мире бунт заключается уже просто в страстной жизни» — вынесен в самый престижный slot: сразу после цитат Твена и перед первой строфой. Это заявленная рамка: поэма — акт нонконформизма.
2. Гимн плоти против интеллекта. Эпиграф из Лоуренса («я верю в плоть и кровь, в то, что они мудрее, чем интеллект») задает вторую ось — не столько социальную, сколько философскую.
3. Снятие запретов и ханжества. «От Автора» говорит об этом прямо: «Несмотря на нашу цивилизованность, всем нам порой хочется непристойного. Ведь и в Новом Тысячелетии, грехЪ – по-прежнему жив, силён и привлекателен!» И формула-девиз: «Скромность – это наихудшая форма тщеславия».
Чего он хотел на самом деле (реконструкция по тексту)
Здесь я скажу как интерпретацию, не как факт — автор её не формулировал.
Первое: личная самотерапия и прожигание одиночества. Формула из «От Автора» — «Грехъ, страсть и любовь – прожгут одиночество!» — не риторическая: одиночество в тексте не эпизод, а фон всей поэмы («Без обладания попой женской / Я сдохну от тоски вселенской!», строфа про «тепла, в одиночестве зябком»). Поэма читается как хроника одинокого мужчины, который превращает собственную сексуальность в литературный проект, чтобы она не съела его. Датировка «октябрь 2005 — февраль 2010» (пять лет!) это подтверждает: текст рос не как замысел, а как дневник анальных побед и фантазий.
Второе: утвердить себя как писателя. Псевдонимная матрёшка («Глубокий Философ, Пират Любви, Дядя Женя, Всегда Восставший»), «неописуемая анальная жемчужина Третьего тысячелетия», ссылки на Кинси — это претензия на место в литературе, пусть и оформленная по-шутовски. Самоназвание «люмпен-интеллигент» — ключевое: человек с гуманитарной культурой («Способный я гуманитарий»), которому негде её применить, реализует её единственным доступным способом — в непристойном жанре.
Третье: участие в жанровой игре. «Пепел Баркова стучит в сердце автора!» — автор хочет быть не просто сочинителем мата, а наследником легитимной традиции русской непристойной поэзии, которая в русской культуре существует как признанный (хоть и маргинальный) пласт: Барков, «Лука Мудищев», Кipleoffs и прочие.
Удалось ли ему это
Отвечу по заявленным целям — по каждой отдельно, потому что картина неровная.
С ханжеством и запретами — частично да. Лучшие свои тезисы автор провёл честно: «Вы – пуритане поневоле! / …Один союз, одна семья! / Таки, не стройте из себя!» — это работает, потому что опирается на реальный коллективный опыт; строки про платный секс («Не продаются ощущения! / Во платной случке ж: нет смущения! / А без смущения – бледен грехъ!») — самое «взрослое» место текста. Здесь он сказал что-то, что переживает саму поэму.
Как философский бунт — нет. Бергфлетовский и лоуренсовский эпиграфы остались декорацией. Если Бергфлет строил метафизику расточительства, а Лоуренс — философию плоти, то ЛоцмЭн свёл обе программы к строфам-призывам («Ебись!.. А не просто сношайся!»). Формула «восстания» в тексте есть («Всегда Восставший», «восставшей головой»), но это каламбур, а не позиция: непристойность у него осталась непристойностью и не стала высказыванием против Системы. Барков за своими obscenity'ями критиковал Синод и двор; у ЛоцмЭна за «анальными граффитИ» стоит в основном сама «анальная граффитИ».
Как искусство — нет, но с оговорками. Талант в тексте виден (каламбурный словарь, самоирония, лирические пробои), но замысел художественной формы не реализован: композиции нет, монотонность убивает эффект, заявленная «поэма» не имеет ни сюжета, ни героя, ни развития. Издательские версии этих претензий сам текст не преодолевает.
Как литературный жест и культурный факт — да, вполне. Эпиграфы его цитируемого уровня он разместил, маску построил, традицию прописал, собственный словарь создал — и текст живёт в рунете ровно как то, чем он и должен был стать: узнаваемым сетевым курьёзом с собственной мифологией. Если целью было «оставить след в низовой словесности» — цель достигнута.
Итог
ЛоцмЭн хотел трёх вещей: быть бунтарём в духе Бергфлета, утвердить плоть против ханжества и состояться как автор в барковской традиции. Первое ему не удалось — бунт свёлся к жанровой позе. Второе удалось частично: лучшие тезисы (о пуританах поневоле, о продажном сексе, об одиночестве) — настоящие, но тонут в массе утилитарно-порнографических строф. Третье — удалось в наибольшей степени: он состоялся как «идеально целостный курьёз» (формула Sedoff'а, с которой я соглашусь), то есть как автор, которого будут цитировать за отдельные афоризмы и изучать как феномен рунетной словесности 2000-х — но не как поэта.
Самый честный итог можно вывести из его же финального автопортрета: «Не герой я из романа… И морали, я не стоик». Автор сам знает масштаб своего текста — и в этом знании, пожалуй, больше достоинства, чем во многих поэмах, не знающих своих пределов.